Завалив мои ноги на плечи

 

Не сводя изумлённого взора,
И впадая почти в забытьё,
Проявляя напористость вора,
Парень грабит именье моё.

Завалив мои ноги на плечи,
Наплывает волна за волной.
И горят лиловатые свечи
На столе у него за спиной.

Он во мне и на мне — своей тенью.
Освещают прожекторы глаз.
Нужно жить, растворясь в мгновенье,
Быть распятою здесь и сейчас.

И когда изрыгается лава,
И меня заполняет, любя,
Он хрипит: «Сука, шлюха, шалава!
Ангел мой. Обожаю тебя!»

Сучка

Собака лает — ветер носит.
А сучка — делает минет.
Всяк получает то, что просит,
Какой вопрос — такой ответ.

Я ветрена? Судите ветер.
Ты хочешь верности? Ништяк.
На этом скучном белом свете.

Есть куча преданных собак.

Они несут сторожевые
обязанности при луне.
Хотите? В мире есть такие!
Но с этим лучше не ко мне.

Всяк то, что просит — то получит.
Ты должен выбрать дорогой.
Реши... ты хочешь меня сучить?
Или собачиться со мной?

Совершенно разные вещи

 Понять это каждый сможет.
Дать по роже и дать в рожу
— это одно и тоже.
Совершенно одно и тоже

Но как свидетельствует опыт
очень многих мужчин и женщин:
дать по жопе и дать в жопу
— совершенно разные вещи.

Секс на столе

 Склонив главою золотой,
он ткнул лицом об стол,
меня поставил пред собой
и заголил подол.

Безлюден офис был и тих.
И в комнате темно.
Луна смотрела на двоих
в вечернее окно.

Скачки на коленях

Коленями стираю я в матрац.
Раскрытый рыбий рот пыхтит в подушку.
А тот кто мою задницу растряс
Того гляди вот продырявит душу.

Всё глубже норовит проткнуть меня.
И ускоряя бег своей кобылы,
Его распахнутая пятерня
По ягодицам лупит, что есть силы.

Мне кажется и вправду я скачу
По выбоинам мостовой, по щебню
Глухих дорог. — Куда? Куда хочу!
Куда велит мне повелитель ебли.

Куда, куда, куда мы так спешим?
В какой-нибудь дремучий край забытый.
Ну что ж пришпорь до глубины души.
Я не молю спасенья и защиты... 

Перед собою поставив раком...

Крашен потолок кремовой краской,
Которая в паре мест пузыриться.
Парень давит накаченной массой.
Мне с ним сегодня шибко не спится.

Упругий матрас скрипит под нами.
Нам скрипа матраса почти не слышно.
Громче скрипа взъяренный парень
Мне признается в ебле и дышит.

Признанья в любви бывают робки.
Звонче шлепков и щипков жгуче
звучит: «Давай», «Наяривай попкой»,
«Жопой виляй ебливая сучка».

Творю молебен, став меня на колени.
Его принимаю шахтой бездонной.
Громче вздохов его и сопений
Звучат мои приглушенные стоны.

Влажная простыня зодиаком.
Попой кверху как полной луною.
Перед собою поставив раком,
парень упорно владеет мною.

Тело моё перед ним скачет,
мордой наволочку полируя.
Он упорно в меня херачит.
И хуем внутри охуев ликует...

Если болит у девушки горло

 Если болит у девушки горло -
это не значит, что она несчастна.

Может быть…
она не простыла,
а натерла…
Ясно?!

Дай только коньячка допьем...

В скопленье тягостных беззвучий
Рождаются обрывки слов,
которые лишь ищут случай
упасть изюминками в плов.

И ты от новостей тревожных,
переключить не можешь речь,
а просто руку между ножек
суешь забвение извлечь.

Твое топорщится желанье.
И поднимаясь топором,
сейчас затребует стенанья…
Дай только коньячка допьем.

Как вечерний луч, прогибающийся на снегу

 Как вечерний луч, прогибающийся на снегу
не согреет, но сделает вам красиво.
Он пытается жить через не могу.
И хочет ебаться без презерватива.

Он умеет шутить. И хорошее выбрал вино.
И планирует все наперед как служба тыла.
По любому на этот вечер иных забав не дано.
Я зажгла свечу. И от нее прикурила. 

Любовная тахикардия

 Как по карнизу голубь сизый
идет по спине ладонь,
лаская, вызывая трепет.

Ниже все к пояснице.
Пока настырные губы
давят возможное сопротивленье.

Оседаю объятиях.
Принимаю его настырность.
Пропускаю его язык.

— Аннушка, — шепчет мужчина,
просовывая руки, скользившую по спине,
ниже – к дрожащей попе.

В трусики, Сжимая до боли
По очереди булочки ягодиц.
— Аннушка, я вас до смерти…

У него ощутимая тахикардия.
Что он меня до смерти?
До чьей, извините, смерти?

Прелюдия

 Она уже лежит и ждет.
А он ещё в сортире, в ванной
У каждого ведь свой завод.
К тому ж он возрастной и пьяный.

Но вот заходит. Нежно льнет.
Целует долго и неспешно.
Боится словно. И берет
крупинки сладкой каши грешной.

Там ниже будет самый сок.
лишь надо пробудить взаимность.
И выжать жимолости сосков.
И вылизать её капризность.

Она заводится в ответ.
Чтоб с горочки столкнуть автобус.
Прелюдный делает минет,
забыв стеснительность и робость.

И мертвого могла поднять,
Когда б решила в него впиться.
Дружка ласкающая блядь,
пред тем, чтоб на него садиться.

И хуй растет. И крепнет хуй,
когда его сосут и гложут.
И лижут, продлевают, множат
один запойный поцелуй.

Уже он горло достает.
И вырастает в чудо-палку.
Ещё мгновенье… заебёт
его поднявшую давалку.

Эти алые клейма

 Эти алые клейма
пестроалые клейма
похожие на следы
хищницы в нежной мгле.
На пути к тому,
что хочется проглатить

Русалка

 Млеет воздух над водой,
дева плещется в реке.
Смотрит парень молодой
на неё не в далеке.

То всплывает над волной.
То опять нырнет ко дну.
Думает: ужо, постой
груди я твои сомну.

Окажись на берегу.
Охладилась ты в реке.
Я согну тебя в дугу.
Буду жарить на песке.

Но не знает молодец,
что расклад не так-то прост.

Порой бывает сладостно молчать. И только слушать.

 Декабрь морозный наложил печать
на наши окна. Тихо таят свечи.
Порой бывает сладостно молчать.
И только слушать. Так проходит вечер.

Чтоб покурить он выйдет. И с балкона
вдруг позовет меня: «Иди сюда»
А на морозе небо так бездонно.
И так близка полярная звезда.

И подает нам звездный виночерпий,
покуда все вокруг темным-темно,
над одинокой пропастью вечерней
в тумане звездном белое вино.

На сладкое была Луна...

 На сладкое была Луна.
Едва очухавшись от сна.
Бела, поскольку ночь черна,
Дала в позиции бревна.

Он навалился груб и пьян.
Как на гвардейцев д’Артанья́н.
Как буйная толпа смутьян
В врата впихует свой таран.

Скрипела скрипкою кровать,
когда он принялся ебать.
Но почему вот это, блядь,
зовется словом «переспать»?

Суров как древний феодал.
Он властно девкой обладал.
И постепенно пробуждал,
поскольку трахал, драл, ебал.

Луна все млела. Все темней.
И ночью, полною теней,
творил он произвол над ней.
Как-будто загонял коней.

Она стонала. Он пыхтел.
Слиянье ебанутых тел.
Но ведь давать её удел.
Дери милок, коль захотел.

Вкушает птичку крокодил.
Хозяин тот – кто засадил.
На плечи ножки положил.
И задолбал что было сил.

Вселенской нежностью полна.
Заходит в облака луна.
И отогнав остатки сна
Трет простыню спиной она…

Раздел хозяйку извращенец

 

Раздел хозяйку извращенец.
И о высоком думать стал.
Её поставил на колени.
И нараспев стихи читал.

Она была поэту рада.
Ему не ставила препон.
И в ритм подмахивала задом.
В подушку пряча нежный стон.

Сраженный аккомпанементом,
что был не хуже чем стихи,
он словно бы аплодисменты
дарил ей легкие шлепки.

Движенья попки ускоряя,
так декламируя вспотел.
Для развлечения хозяек
сей поэтический раздел.

БДСМ

 

Не замечая тяжести оков,
хотя их вроде трудно не заметить,
я беззащитна как сама любовь
попавшая в расставленные сети.

А надо мной судья и прокурор.
Что для начала хлопает ладошкой.
Опять стандартный суповой набор:
Мослы да кожа с жировой подложкой.

Опущенная в пропасть голова.
Приподнятые к порке ягодицы.
И кляпом закупорены слова,
которые могли б сейчас пролиться.

Но не прольются. Не раздастся плач.
Ты скрипка. И раскаиваться поздно.
И розга как смычок. Палач – скрипач.
И партитура небосвода звезды.

Привычка к боли отрицает боль.
Хотя какое в жопу отрицанье.
Я не позерка. Не играю роль.
А сотрясаюсь музыкой мычанья.

О ком она мечтает в этот миг?

 

О ком она мечтает в этот миг?
Когда в нее ты сладостно проник.
И член до основания воткнул.
И взяв за бедра девку натянул.

Заката благодать...

 

Над морем склон. Заката благодать.
Колосья колются, ласкается природа.
Ни дум, ни слов. Звенящая свобода!
Мужик достойный. Почему б не дать?!

Слова "Ты хам! Наглец! Нахал..." не значат: "Прекрати!"

Да... чтоб ты просто понимал

и больше не грустил.

Слова "Ты хам! Наглец! Нахал..."

не значат: "Прекрати!"