Минуй тебя дева, стоящая раком, от ласки и гнева фантазий маньяка

Избавь тебя Боже
дознаться у психа
какое тревожит
нутро его лихо.

Минуй тебя дева
узнать среди ночи
как за ночь раз десять
по-разному хочет.

Зачем он, облапав
пред еблей красотку,
достал ей вдруг кляп,
наручники, плётку.

Дай только коньячка допьем...

В скопленье тягостных беззвучий
Рождаются обрывки слов,
которые лишь ищут случай
упасть изюминками в плов.

И ты от новостей тревожных,
переключить не можешь речь,
а просто руку между ножек
суешь забвение извлечь.

Твое топорщится желанье.
И поднимаясь топором,
сейчас затребует стенанья…
Дай только коньячка допьем.

Как вечерний луч, прогибающийся на снегу

 Как вечерний луч, прогибающийся на снегу
не согреет, но сделает вам красиво.
Он пытается жить через не могу.
И хочет ебаться без презерватива.

Он умеет шутить. И хорошее выбрал вино.
И планирует все наперед как служба тыла.
По любому на этот вечер иных забав не дано.
Я зажгла свечу. И от нее прикурила. 

Любовная тахикардия

 Как по карнизу голубь сизый
идет по спине ладонь,
лаская, вызывая трепет.

Ниже все к пояснице.
Пока настырные губы
давят возможное сопротивленье.

Оседаю объятиях.
Принимаю его настырность.
Пропускаю его язык.

— Аннушка, — шепчет мужчина,
просовывая руки, скользившую по спине,
ниже – к дрожащей попе.

В трусики, Сжимая до боли
По очереди булочки ягодиц.
— Аннушка, я вас до смерти…

У него ощутимая тахикардия.
Что он меня до смерти?
До чьей, извините, смерти?

Прелюдия

 Она уже лежит и ждет.
А он ещё в сортире, в ванной
У каждого ведь свой завод.
К тому ж он возрастной и пьяный.

Но вот заходит. Нежно льнет.
Целует долго и неспешно.
Боится словно. И берет
крупинки сладкой каши грешной.

Там ниже будет самый сок.
лишь надо пробудить взаимность.
И выжать жимолости сосков.
И вылизать её капризность.

Она заводится в ответ.
Чтоб с горочки столкнуть автобус.
Прелюдный делает минет,
забыв стеснительность и робость.

И мертвого могла поднять,
Когда б решила в него впиться.
Дружка ласкающая блядь,
пред тем, чтоб на него садиться.

И хуй растет. И крепнет хуй,
когда его сосут и гложут.
И лижут, продлевают, множат
один запойный поцелуй.

Уже он горло достает.
И вырастает в чудо-палку.
Ещё мгновенье… заебёт
его поднявшую давалку.

Эти алые клейма

 Эти алые клейма
пестроалые клейма
похожие на следы
хищницы в нежной мгле.
На пути к тому,
что хочется проглатить

Из Анри де Ренье

 

Когда заката бархатен огонь,
На блюде волн, в пространстве голубого.
Иду на пляж. И наберу в ладонь
Чудесного песку, как солнца золотого!

Дам убежать ему меж пальцев запыленных.
И говорю пред наступленьем тьмы
«Жизнь — это горсточка пылинок золоченых,
На время взятая у вечности взаймы».

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду...

 

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду.
И созвездий, играющих с тучами в прятки.
Мы вприсядку уходим по тонкому льду.
Хотя нужно бежать по земле без оглядки.

Но молчит безнадежно слепящая ночь.
Сообщая о том, что (увы!) не расскажешь.
И понять Одиссея пути нам не сможет помочь.
И распутать нельзя пенелопину пряжу.

Я Цирцея: мужчин превращаю в зверьё.
Я Калипсо: в забвение их похищаю.
Но от мира сего это царство моё.
Только там в маргиналиях где-нибудь с краю.

Подражание И.Ф.Анненскому

Среди жлобья, в собрании кутил
предпочитаю я еблом не щелкать:
не потому, что б кто-то мне светил,
а просто в воздержанье мало толку.

И если мне с похмелья тяжело,
Я не спешу бросать во власть гранаты —
Не потому, что это западло,
А потому, что нету виноватых

Потерянное

Бежит сверчок, он знает наперед:
Ему в пути не сохранить пожитки.
Вещам не рынок ценность придает,
а ощущенье, что несешь убытки.

Как толкованье трудным письменам
судьбы, потом даются нам потери,
чтоб возвестить явленье счастья нам,
когда оно оставлено за дверью.

Нам недоступно счастье знать в упор.
И лишь когда его мы потеряли. 
Мы узнаем таинственный узор
прошедшего в манящем зазеркалье.

Когда давалка пошла по кругу – круг увеличивается в геометрической прогрессии

 Именно это сейчас происходит с Россией. Каким бы отверстием не повернулась – с любого конца стояк… Казахстан, Азеребайджан, Молдова и т.д. 

Все будут иметь к ней претензии. И будут иметь её в случае падения...

Русалка

 Млеет воздух над водой,
дева плещется в реке.
Смотрит парень молодой
на неё не в далеке.

То всплывает над волной.
То опять нырнет ко дну.
Думает: ужо, постой
груди я твои сомну.

Окажись на берегу.
Охладилась ты в реке.
Я согну тебя в дугу.
Буду жарить на песке.

Но не знает молодец,
что расклад не так-то прост.

Религия

Около храма крапива срослась
с жестким бессмертником в совокупленьи.
К всякой религии всякая мразь
липнет как мокрое платье к коленям...

Песнь обывателя во время войны

 Если поезд ушел, кантоваться нам здесь на вокзале,

надо ждать и надеяться, может иные придут.
Там вагоны пустые Есть место в надежном в подвале.
Если тихо сидеть, то продержишься, не засекут…

Надо ставить заплатки. Омоновцев не беспокоить.
Разводить не руками, а кур, гиацинты, костры.
Надо как-то крутится, мечтая иль жизнь обустроить,
или нахер свалить навсегда из проклятой дыры.

Мы не будем пускать под откос поезда, партизанить.
Пусть другие себе в небесах зажигают звезду.
Если нам этот век, не спросивши у нас, навязали,
Надо просто терпеть, чтоб обжиться и в этом аду.

Ода на войну в Украине

 «А что до слезы из глаза,
Нет на нее указа ждать до другого раза»
Иосиф Бродский

Дорогая кукушка, стоя пред древом жизни,
прежде чем расплеваться и пожелать отчизне
вылезть из этой ямы, жду твоего ответа,
глядя с тревогой на разные стороны света.

Снова два братских народа действительность бьют в осколки.
Вместо того, чтобы жарить сестренок на банной полке.
А нынче какие свидания? Едет к украинской Таньке
русский Иван на задание. На вечно глохнущем танке.