Как вечерний луч, прогибающийся на снегу

 Как вечерний луч, прогибающийся на снегу
не согреет, но сделает вам красиво.
Он пытается жить через не могу.
И хочет ебаться без презерватива.

Он умеет шутить. И хорошее выбрал вино.
И планирует все наперед как служба тыла.
По любому на этот вечер иных забав не дано.
Я зажгла свечу. И от нее прикурила. 

Любовная тахикардия

 Как по карнизу голубь сизый
идет по спине ладонь,
лаская, вызывая трепет.

Ниже все к пояснице.
Пока настырные губы
давят возможное сопротивленье.

Оседаю объятиях.
Принимаю его настырность.
Пропускаю его язык.

— Аннушка, — шепчет мужчина,
просовывая руки, скользившую по спине,
ниже – к дрожащей попе.

В трусики, Сжимая до боли
По очереди булочки ягодиц.
— Аннушка, я вас до смерти…

У него ощутимая тахикардия.
Что он меня до смерти?
До чьей, извините, смерти?

Прелюдия

 Она уже лежит и ждет.
А он ещё в сортире, в ванной
У каждого ведь свой завод.
К тому ж он возрастной и пьяный.

Но вот заходит. Нежно льнет.
Целует долго и неспешно.
Боится словно. И берет
крупинки сладкой каши грешной.

Там ниже будет самый сок.
лишь надо пробудить взаимность.
И выжать жимолости сосков.
И вылизать её капризность.

Она заводится в ответ.
Чтоб с горочки столкнуть автобус.
Прелюдный делает минет,
забыв стеснительность и робость.

И мертвого могла поднять,
Когда б решила в него впиться.
Дружка ласкающая блядь,
пред тем, чтоб на него садиться.

И хуй растет. И крепнет хуй,
когда его сосут и гложут.
И лижут, продлевают, множат
один запойный поцелуй.

Уже он горло достает.
И вырастает в чудо-палку.
Ещё мгновенье… заебёт
его поднявшую давалку.

Эти алые клейма

 Эти алые клейма
пестроалые клейма
похожие на следы
хищницы в нежной мгле.
На пути к тому,
что хочется проглатить

Из Анри де Ренье

 

Когда заката бархатен огонь,
На блюде волн, в пространстве голубого.
Иду на пляж. И наберу в ладонь
Чудесного песку, как солнца золотого!

Дам убежать ему меж пальцев запыленных.
И говорю пред наступленьем тьмы
«Жизнь — это горсточка пылинок золоченых,
На время взятая у вечности взаймы».

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду...

 

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду.
И созвездий, играющих с тучами в прятки.
Мы вприсядку уходим по тонкому льду.
Хотя нужно бежать по земле без оглядки.

Но молчит безнадежно слепящая ночь.
Сообщая о том, что (увы!) не расскажешь.
И понять Одиссея пути нам не сможет помочь.
И распутать нельзя пенелопину пряжу.

Я Цирцея: мужчин превращаю в зверьё.
Я Калипсо: в забвение их похищаю.
Но от мира сего это царство моё.
Только там в маргиналиях где-нибудь с краю.

Подражание И.Ф.Анненскому

Среди жлобья, в собрании кутил
предпочитаю я еблом не щелкать:
не потому, что б кто-то мне светил,
а просто в воздержанье мало толку.

И если мне с похмелья тяжело,
Я не спешу бросать во власть гранаты —
Не потому, что это западло,
А потому, что нету виноватых

Потерянное

Бежит сверчок, он знает наперед:
Ему в пути не сохранить пожитки.
Вещам не рынок ценность придает,
а ощущенье, что несешь убытки.

Как толкованье трудным письменам
судьбы, потом даются нам потери,
чтоб возвестить явленье счастья нам,
когда оно оставлено за дверью.

Нам недоступно счастье знать в упор.
И лишь когда его мы потеряли. 
Мы узнаем таинственный узор
прошедшего в манящем зазеркалье.

Когда давалка пошла по кругу – круг увеличивается в геометрической прогрессии

 Именно это сейчас происходит с Россией. Каким бы отверстием не повернулась – с любого конца стояк… Казахстан, Азеребайджан, Молдова и т.д. 

Все будут иметь к ней претензии. И будут иметь её в случае падения...

Русалка

 Млеет воздух над водой,
дева плещется в реке.
Смотрит парень молодой
на неё не в далеке.

То всплывает над волной.
То опять нырнет ко дну.
Думает: ужо, постой
груди я твои сомну.

Окажись на берегу.
Охладилась ты в реке.
Я согну тебя в дугу.
Буду жарить на песке.

Но не знает молодец,
что расклад не так-то прост.

Религия

Около храма крапива срослась
с жестким бессмертником в совокупленьи.
К всякой религии всякая мразь
липнет как мокрое платье к коленям...

Песнь обывателя во время войны

 Если поезд ушел, кантоваться нам здесь на вокзале,

надо ждать и надеяться, может иные придут.
Там вагоны пустые Есть место в надежном в подвале.
Если тихо сидеть, то продержишься, не засекут…

Надо ставить заплатки. Омоновцев не беспокоить.
Разводить не руками, а кур, гиацинты, костры.
Надо как-то крутится, мечтая иль жизнь обустроить,
или нахер свалить навсегда из проклятой дыры.

Мы не будем пускать под откос поезда, партизанить.
Пусть другие себе в небесах зажигают звезду.
Если нам этот век, не спросивши у нас, навязали,
Надо просто терпеть, чтоб обжиться и в этом аду.

Ода на войну в Украине

 «А что до слезы из глаза,
Нет на нее указа ждать до другого раза»
Иосиф Бродский

Дорогая кукушка, стоя пред древом жизни,
прежде чем расплеваться и пожелать отчизне
вылезть из этой ямы, жду твоего ответа,
глядя с тревогой на разные стороны света.

Снова два братских народа действительность бьют в осколки.
Вместо того, чтобы жарить сестренок на банной полке.
А нынче какие свидания? Едет к украинской Таньке
русский Иван на задание. На вечно глохнущем танке.

Порой бывает сладостно молчать. И только слушать.

 Декабрь морозный наложил печать
на наши окна. Тихо таят свечи.
Порой бывает сладостно молчать.
И только слушать. Так проходит вечер.

Чтоб покурить он выйдет. И с балкона
вдруг позовет меня: «Иди сюда»
А на морозе небо так бездонно.
И так близка полярная звезда.

И подает нам звездный виночерпий,
покуда все вокруг темным-темно,
над одинокой пропастью вечерней
в тумане звездном белое вино.

На сладкое была Луна...

 На сладкое была Луна.
Едва очухавшись от сна.
Бела, поскольку ночь черна,
Дала в позиции бревна.

Он навалился груб и пьян.
Как на гвардейцев д’Артанья́н.
Как буйная толпа смутьян
В врата впихует свой таран.

Скрипела скрипкою кровать,
когда он принялся ебать.
Но почему вот это, блядь,
зовется словом «переспать»?

Суров как древний феодал.
Он властно девкой обладал.
И постепенно пробуждал,
поскольку трахал, драл, ебал.

Луна все млела. Все темней.
И ночью, полною теней,
творил он произвол над ней.
Как-будто загонял коней.

Она стонала. Он пыхтел.
Слиянье ебанутых тел.
Но ведь давать её удел.
Дери милок, коль захотел.

Вкушает птичку крокодил.
Хозяин тот – кто засадил.
На плечи ножки положил.
И задолбал что было сил.

Вселенской нежностью полна.
Заходит в облака луна.
И отогнав остатки сна
Трет простыню спиной она…