Совершенно разные вещи

 Понять это каждый сможет.
Дать по роже и дать в рожу
— это одно и тоже.
Совершенно одно и тоже

Но как свидетельствует опыт
очень многих мужчин и женщин:
дать по жопе и дать в жопу
— совершенно разные вещи.

Секс на столе

 Склонив главою золотой,
он ткнул лицом об стол,
меня поставил пред собой
и заголил подол.

Безлюден офис был и тих.
И в комнате темно.
Луна смотрела на двоих
в вечернее окно.

Скачки на коленях

Коленями стираю я в матрац.
Раскрытый рыбий рот пыхтит в подушку.
А тот кто мою задницу растряс
Того гляди вот продырявит душу.

Всё глубже норовит проткнуть меня.
И ускоряя бег своей кобылы,
Его распахнутая пятерня
По ягодицам лупит, что есть силы.

Мне кажется и вправду я скачу
По выбоинам мостовой, по щебню
Глухих дорог. — Куда? Куда хочу!
Куда велит мне повелитель ебли.

Куда, куда, куда мы так спешим?
В какой-нибудь дремучий край забытый.
Ну что ж пришпорь до глубины души.
Я не молю спасенья и защиты... 

Перед собою поставив раком...

Крашен потолок кремовой краской,
Которая в паре мест пузыриться.
Парень давит накаченной массой.
Мне с ним сегодня шибко не спится.

Упругий матрас скрипит под нами.
Нам скрипа матраса почти не слышно.
Громче скрипа взъяренный парень
Мне признается в ебле и дышит.

Признанья в любви бывают робки.
Звонче шлепков и щипков жгуче
звучит: «Давай», «Наяривай попкой»,
«Жопой виляй ебливая сучка».

Творю молебен, став меня на колени.
Его принимаю шахтой бездонной.
Громче вздохов его и сопений
Звучат мои приглушенные стоны.

Влажная простыня зодиаком.
Попой кверху как полной луною.
Перед собою поставив раком,
парень упорно владеет мною.

Тело моё перед ним скачет,
мордой наволочку полируя.
Он упорно в меня херачит.
И хуем внутри охуев ликует...

Если болит у девушки горло

 Если болит у девушки горло -
это не значит, что она несчастна.

Может быть…
она не простыла,
а натерла…
Ясно?!

Минуй тебя дева, стоящая раком, от ласки и гнева фантазий маньяка

Избавь тебя Боже
дознаться у психа
какое тревожит
нутро его лихо.

Минуй тебя дева
узнать среди ночи
как за ночь раз десять
по-разному хочет.

Зачем он, облапав
пред еблей красотку,
достал ей вдруг кляп,
наручники, плётку.

Дай только коньячка допьем...

В скопленье тягостных беззвучий
Рождаются обрывки слов,
которые лишь ищут случай
упасть изюминками в плов.

И ты от новостей тревожных,
переключить не можешь речь,
а просто руку между ножек
суешь забвение извлечь.

Твое топорщится желанье.
И поднимаясь топором,
сейчас затребует стенанья…
Дай только коньячка допьем.

Как вечерний луч, прогибающийся на снегу

 Как вечерний луч, прогибающийся на снегу
не согреет, но сделает вам красиво.
Он пытается жить через не могу.
И хочет ебаться без презерватива.

Он умеет шутить. И хорошее выбрал вино.
И планирует все наперед как служба тыла.
По любому на этот вечер иных забав не дано.
Я зажгла свечу. И от нее прикурила. 

Любовная тахикардия

 Как по карнизу голубь сизый
идет по спине ладонь,
лаская, вызывая трепет.

Ниже все к пояснице.
Пока настырные губы
давят возможное сопротивленье.

Оседаю объятиях.
Принимаю его настырность.
Пропускаю его язык.

— Аннушка, — шепчет мужчина,
просовывая руки, скользившую по спине,
ниже – к дрожащей попе.

В трусики, Сжимая до боли
По очереди булочки ягодиц.
— Аннушка, я вас до смерти…

У него ощутимая тахикардия.
Что он меня до смерти?
До чьей, извините, смерти?

Прелюдия

 Она уже лежит и ждет.
А он ещё в сортире, в ванной
У каждого ведь свой завод.
К тому ж он возрастной и пьяный.

Но вот заходит. Нежно льнет.
Целует долго и неспешно.
Боится словно. И берет
крупинки сладкой каши грешной.

Там ниже будет самый сок.
лишь надо пробудить взаимность.
И выжать жимолости сосков.
И вылизать её капризность.

Она заводится в ответ.
Чтоб с горочки столкнуть автобус.
Прелюдный делает минет,
забыв стеснительность и робость.

И мертвого могла поднять,
Когда б решила в него впиться.
Дружка ласкающая блядь,
пред тем, чтоб на него садиться.

И хуй растет. И крепнет хуй,
когда его сосут и гложут.
И лижут, продлевают, множат
один запойный поцелуй.

Уже он горло достает.
И вырастает в чудо-палку.
Ещё мгновенье… заебёт
его поднявшую давалку.

Эти алые клейма

 Эти алые клейма
пестроалые клейма
похожие на следы
хищницы в нежной мгле.
На пути к тому,
что хочется проглатить

Из Анри де Ренье

 

Когда заката бархатен огонь,
На блюде волн, в пространстве голубого.
Иду на пляж. И наберу в ладонь
Чудесного песку, как солнца золотого!

Дам убежать ему меж пальцев запыленных.
И говорю пред наступленьем тьмы
«Жизнь — это горсточка пылинок золоченых,
На время взятая у вечности взаймы».

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду...

 

Наша жизнь фонарей, растворивших слюду.
И созвездий, играющих с тучами в прятки.
Мы вприсядку уходим по тонкому льду.
Хотя нужно бежать по земле без оглядки.

Но молчит безнадежно слепящая ночь.
Сообщая о том, что (увы!) не расскажешь.
И понять Одиссея пути нам не сможет помочь.
И распутать нельзя пенелопину пряжу.

Я Цирцея: мужчин превращаю в зверьё.
Я Калипсо: в забвение их похищаю.
Но от мира сего это царство моё.
Только там в маргиналиях где-нибудь с краю.

Подражание И.Ф.Анненскому

Среди жлобья, в собрании кутил
предпочитаю я еблом не щелкать:
не потому, что б кто-то мне светил,
а просто в воздержанье мало толку.

И если мне с похмелья тяжело,
Я не спешу бросать во власть гранаты —
Не потому, что это западло,
А потому, что нету виноватых

Потерянное

Бежит сверчок, он знает наперед:
Ему в пути не сохранить пожитки.
Вещам не рынок ценность придает,
а ощущенье, что несешь убытки.

Как толкованье трудным письменам
судьбы, потом даются нам потери,
чтоб возвестить явленье счастья нам,
когда оно оставлено за дверью.

Нам недоступно счастье знать в упор.
И лишь когда его мы потеряли. 
Мы узнаем таинственный узор
прошедшего в манящем зазеркалье.